В этом месяце мы выбрали книгу «Белый саксаул», выпущенную издательством «Другой текст». Ее авторка — Маншук Кали — выпускница литературной школы ОЛША, а также финалистка фестиваля «Драма.КЗ 2019». 

Дебютный роман Кали рассказывает историю жизни Улболсын — позднего ребенка и третьей дочери в семье. Саксаул становится для нее символом внутренней стойкости и права быть собой. Делимся фрагментом из книги.

   

Уля пряталась за материнскую спину, все еще чувствуя, как стучит сердце. Едва бабушка отобрала у Медока ружье, как он тут же разревелся. Мужчины, стоявшие в сторонке, рассмеялись. Айсулу подошла к сыну, ощупала его, но он оттолкнул ее и побежал к отцу. Уле показалось, сестра боится смотреть ей в глаза.

— Эй, не плачь, — сказал ему Кенжебек. — Я тебе другое ружье куплю. Смотри, вон Уля не плачет, хоть и девочка.

Уле хотелось плакать, но не получалось. Она стояла и смотрела на смеющихся мужчин, которые подбадривали и успокаивали Медока. 

Из дома медленно, словно старая горбатая верблюдица, вышла Токаш-аже.

— Чего все выбежали? Оставили меня одну, что тут случилось? Мои уши совсем не слышат. 

Кенжебек подошел к матери и крикнул ей прямо в ухо:

— Медок играл с ружьем и всех напугал!

Старуха покачала головой, улыбнулась. Уля переводила взгляд с одного лица на другое, но все они — и старые, и молодые — лишь посмеивались и шутили. Среди взрослых только Жаныл-аже выглядела сердитой. 

— Ақымақ, — сказала она Кенжебеку, и тот сразу же перестал смеяться. 

Ружье она внуку не вернула, несмотря на его истерику и рыдания. 

—  Скажи ей, чтоб вернула. Это мое ружье! — выл Медок, уткнувшись отцу в живот, но Кенжебек только молча гладил сына по голове. 

Жаныл-аже вышла за ворота и ушла в открытую степь, вернулась затемно, когда Айсулу уже позвала всех на ужин. Гости сидели за столом, посмеивались над Медоком, над Улей, ели мясо. Уля чувствовала себя неуютно без бабушки. Медок смотрел на нее волком, а остальные делали вид, что все в порядке. Едва Жаныл-аже вошла в комнату с пустыми руками, Медок подскочил как ужаленный.

— Где мое ружье? — крикнул он. 

— Нету больше ружья, — сказала Жаныл-аже, усаживаясь за стол на свое почетное место.

Медок обиделся и снова заплакал, но Жаныл-аже на его слезы даже внимания не обратила. Кто-то из мужчин, смеясь, вспомнил, как ходил на фазана с дробовиком, совершенно случайно подстрелил друга, которому врачи потом отрезали два метра кишок и заштопали мочевой пузырь. И они все еще друзья, и по-прежнему ходят на фазанов, только теперь этот друг перед каждой охотой выпивает полбутылки водки. Снова посмеялись. Вскоре разговоры перешли на другие темы, и про ружье забыли. 

В самый разгар ужина внезапно отключился свет. Стало тихо. Присмиревший было Медок снова расплакался. Несколько мужчин вышли во двор и вернулись с аккумулятором, к нему присоединили лампочку на проводе и подвесили на люстру. У Ули слипались глаза, она прислонилась к бабушке и задремала.

После ужина отправились спать. В дальнем углу двора, где кончался огород, темнела серая шестикрылая юрта. Внутри нее стоял топчан, на нем ждала свернутая постель: корпеше, подушки, чистые простыни, верблюжьи одеяла. У стены стоял сундук, рядом с ним — стул и прислоненный к стене круглый, низкий столик. Убранство внутри оказалось не таким нарядным, как на картинке в школьном учебнике: серый войлок да решетки кереге , пол устлан старым черно-белым текеметом , яркая краска на дверцах выцвела и потрескалась, таз с отколовшейся эмалью и поблескивающий рядом құман. Но Уле понравилась юрта. Она ходила по кругу вдоль стен и чувствовала себя легкой, стала прыгать, словно собиралась взлететь.  

Галия расстелила постель и велела ей ложиться. Уля вскарабкалась на топчан и уставилась на круглый кусочек неба, обрамленный шаныраком. Она насчитала семь звезд, некоторые мигали и, казалось ей, двигались. Подумала о других планетах, попыталась представить всю галактику и их голубую Землю, а на ней — этот затерянный в степи аул и эту маленькую юрту, в которой между бабушкой и матерью лежит она, а равнодушной Вселенной, и дрожащим звездам нет до нее никакого дела. 

— Аже, а куда ты спрятала ружье? — спросила Уля, нащупывая бабушкин локоть под одеялом.

— В озеро выкинула. 

— Зачем?

— Чтобы не случилось беды. Надо же, только обрезали, и сразу превратился в мужика. 

— Медок и сам испугался, — сказала Галия. 

— Медок — ребенок, — сказала Жаныл-аже. — Кенжебек должен был ружье отобрать, а он стоял и смеялся. О чем он вообще думал? Дарить пятилетнему ребенку настоящее ружье. Ты должна была его отругать. Он ведь тебе зять.

— Нельзя с зятем ругаться, пока он повода не дал.

— Чем тебе выстрелившее ружье не повод?

— Ружье не выстрелило. Медок сказал, он бросил камень в сарай. Ты не видела? — спросила Галия, обращаясь к Уле.

— Какая разница? — возмутилась Жаныл-аже. — Или ты ждешь, когда ружье по-настоящему выстрелит?  

Галия замолчала. Уля по глубокому вздоху матери поняла, что она хоть и возмущена, но промолчит и в этот раз. Уле не нравилось, когда бабушка так отчитывала мать, но в этот раз ей было приятно, что бабушка за нее вступилась. 

— Аже, а мальчикам больно, когда обрезание делают? 

— Мужчинам боль только на пользу, а девочкам во вред. Не переживай за Медока.

Но Уля не переживала. Она хотела, чтобы ему было больно. Она представляла, как он мучается, страдает и жалеет о своем поступке. 

Жаныл-аже еще что-то бормотала, ругалась на весь мужской род, говорила о ружьях, материлась, но Уля заснула и всего остального не услышала.