В семьях людей, подвергшихся советским репрессиям, часто было не принято говорить о произошедшем. Объясняется это очень просто — пострадавшие боялись лишний раз рассказывать о своем прошлом, поскольку даже после окончания тюремного срока сталкивались с дискриминацией в учебе, на работе и в обществе. 

Именно поэтому многие казахстанцы не знают в подробностях историю своих родных: ее приходится восстанавливать буквально по крупицам. Мы поговорили с двумя женщинами, которым удалось это сделать. Они рассказали, как именно их семья пережила политические репрессии и почему об этом старались не рассказывать.

Текст Дана Баширова

Редактура Никита Шамсутдинов

 

Жанат Лукпанова

59 лет, внучка Төребека Османова

   

Историю о том, что мой ата был репрессирован и арестован, я узнала примерно 30 лет назад. Сейчас мне 59 лет, я из Алматы. Про ата и апа мне рассказывала моя мама — Османова Зарема Тюребековна. Ее не стало 2 апреля этого года, ей было 92 года.

Обычных разговоров, как раньше говорили, «на кухне», у нас не было. Все было скрытно, урывками. В семье не садились и не рассказывали детям — вот это ваш дедушка, вот что с ним произошло, вот почему мы столько лет жили в страхе. Это знание приходило постепенно. 

В 1997 году я устроилась в Банк ТуранАлем секретарем-референтом. Примерно к 2000 году у нас дома стали появляться материалы из архивов КНБ и Архива Президента РК. Из них мама узнала, что мой ата, Османов Төребек, был основателем Промстройбанка Казахской ССР, который в дальнейшем стал частью истории ТуранАлем. 

О нем написаны две книги. Первая — «Төребек Османов — тұңғыш банкир» Нурлана Аскарова, вышла в Алматы в издательстве «Арыс» в 2013 году. Вторая — «Не волнуйтесь, я ни в чем не виноват!» Айжан Хамит, жизнеописание первого казахского банкира, вышедшее в 2018 году. На первых страницах книги говорится, что Төребек Османов был не только крупным специалистом финансовой области, но и государственным деятелем, организатором кооперативного движения, редактором и издателем журнала, а также создателем финансового учебного заведения.

Ата родился в 1893 году в Кызыл-куме Кзыл-Ординскорго уезда Сырдарьинской области в семье среднего достатка. Видя его стремление учиться, родители отдали его в городскую школу. Так одним из первых среди аульских мальчиков он стал учеником русской школы. В финансовом секторе ата начал работать еще до Октябрьской революции, служил при Ташкентской конторе госбанка. Он был экономически грамотный, образованный, владел русским и арабским языками. Занимал много ответственных должностей. 

Төребек Османов внес вклад в формирование банковско-финансовой отрасли Казахстана в 1920–1930-е годы, был одним из организаторов промышленного, сельскохозяйственного и государственного банков Казахстана, а также участвовал в создании учебного заведения для подготовки банковских работников. Его называют первым банковским специалистом и видным государственным деятелем. 

На момент ареста в 1937 году Торебек Османов был заместителем управляющего государственного банка Казахской ССР. Его обвинили в том, что он якобы состоял в антисоветской террористической казахской националистической организации, которая намеревалась свергнуть советскую власть, отторгнуть Казахстан от СССР и установить буржуазно-демократическое государство под протекцией Японии.

Для нашей семьи биография ата долго звучала не как история большого государственного деятеля, а как история родственника, за которым приехали однажды ночью. Мама вспоминала: была весна, за аташкой пришли сотрудники НКВД — в кожаных плащах, с оружием. Все спали, папа их разбудил, поцеловал и сказал, чтобы не беспокоились. Что он ни в чем не виноват — это просто недоразумение, и скоро он вернется. 

Потом арестовали его жену, мою апа Фатиму, и отправили в АЛЖИР на 10 лет. В семье было три девочки. Двух старших дочерей, Гульшат и Лауру, отправили в детский дом в районе озера Байкал, а мою маму определили в дом малютки. Потом сестра моего аташки Назым нашла всех девочек и стала с ними жить. 

В 1937 году осенью моего ата расстреляли. Через 10 лет из заключения вышла моя апа. Она ничего не говорила своим дочерям ни о лагерной жизни, ни о жизни до ареста. Будучи без образования и со статусом жены врага народа, Фатима Оспанова не могла устроиться на работу. Никуда не брали. После реабилитации в 1958 году она обращалась во все инстанции, чтобы вернуть себе квартиру и имущество, но ей выдали только двухмесячную зарплату мужа. В качестве реабилитации. Апа умерла в 58 лет так и не получив ни квартиры, ни пенсии. 

Мама долгое время носила не свое имя, чтобы скрыть настоящее. По документам она была Османова Мира Молдабековна. Так получилось, что её документы родственники забыли забрать из детского дома. Тогда наш дядя отдал ей свидетельство о рождении своей погибшей дочери Миры. Так, практически до 70 лет, моя мама носила чужие имя и отчество. Она даже не знала точной даты своего рождения. Только в 2003 году она смогла вернуть себе настоящее имя.

 

 

Очень долго нам ничего не рассказывали. Боялись огласки. Так и прожили почти половину жизни в страхе. Мама и ее сестра боялись, что все узнают: они дочери «врага народа». Только после 2000-х в доме все чаще и чаще стали рассказывать историю наших ата и апа. 

Сейчас я понимаю, что история нашей семьи — это не только наша личная боль. Это история страны. История людей, которые строили Казахстан, работали, учили, создавали банки, школы, журналы, а потом были объявлены врагами. Историю должны знать все. Это наши предки, о них забывать не стоит. Это история наших корней. Нужно сохранить в памяти самых лучших и светлых людей Казахстана.

 

 

Қарлығаш Амиргазина

65 лет, дочь Нұғымана Пішенова

   

Мой отец всегда писал стихи. О проблемах нашей страны, нашей современности, нашего времени. Все проблемы отражал в стихотворениях. Стихи у него были отличные. Я сейчас тоже пишу материалы про отца. Одну небольшую книгу написала для нашей семьи — для детей, внуков и правнуков, чтобы в памяти осталось его имя.

Отец родился в 1908 году, летом, в Катон-Карагайском районе. Его мать умерла, когда ему не было и года. Отец моего отца был мастером по металлу и дереву, ювелиром, ремонтировал посуду и делал изделия. В 1913 году он тоже умер. Моему отцу тогда было пять или шесть лет. Три сына остались сиротами, у них почти ничего не было. С шести лет отец пас овец. Позже его забрали в детский дом. 

Он учился, работал, был грамотным человеком. В 1934–1936 годах преподавал химию и биологию. В 1935 году познакомился с моей мамой: она училась в медицинском техникуме на акушера. В том же году они поженились. Потом отец поступил на факультет журналистики в Москве, но сильно заболел и вернулся. Его устроили преподавателем, а в 1936 году направили в Катон-Карагайский район директором Топкаинской семилетней школы.

В 1936 году родился мой старший брат. А 29 ноября 1937 года, между 11 и 12 часами ночи, отца забрали. Его обвинили в том, что он «враг народа». Говорили, что он был среди алашординцев, что приехал в Катон-Карагайский район с каким-то заданием, собирал молодежь и хотел перевезти ее через горы в Китай. С таким обвинением его посадили.

В Катон-Карагайской тюрьме его держали около месяца. Отец рассказывал, что каждый день его допрашивали и избивали. Особенно тяжело было от того, что среди тех, кто участвовал в допросах, были люди из того же села — те, кто раньше здоровался с ним на улице и жил рядом. В его памяти остался эпизод с печкой-контрамаркой: во время допросов заключенных подводили к раскаленной печи, раздевали и прислоняли спиной так, что слой кожи оставался на печи, был ужасный запах. Политзаключенных пытались сломить физически и морально. Когда отец рассказывал об этом, я была уже взрослой, но не всегда могла дослушать до конца.

Он вспоминал и других заключенных. В Катон-Карагайской тюрьме вместе с ним был Сидоров — служащий Путиловского завода, работавший в Алтай-Алтынмысе, и человек по фамилии Султанов. По словам отца, их тоже избивали, а однажды они просто исчезли. Позже одежду исчезнувших заключенных выдали другим людям. В том же году, по воспоминаниям отца, в Березовой роще Катон-Карагайского района без суда и следствия расстреляли 12 человек.

После Катон-Карагая отца около трех месяцев держали в Усть-Каменогорской тюрьме, затем перевели в Семипалатинск. Там, по его словам, в соседних камерах он видел Сакена Сейфуллина, которого знал еще по работе в журнале «Жулдыз». Отец всегда отзывался о нем с большим уважением — как о человеке, который держался достойно и гордо.

В 1938 году его вместе с другими политическими заключенными отправили в сторону Новосибирска. Никто не знал, куда их везут. На одной из станций людей высадили без нормальной еды и воды. Отец вспоминал, что заключенным давали немного хлеба и рыбы, а воду они искали сами. Кто-то обнаружил, что где-то капает вода. Они всю ночь пили эту воду, а днем увидели, что там был грязный мусор. После этого у него начались проблемы с желудком, с которыми он прожил всю оставшуюся жизнь.

Фамилия моего отца Пішенов, но его записали как Пшенова, решили, что он русский и поэтому перевели в Красноярский край — валить лес. Заключенные вытаскивали из воды старые бревна и сплавляли их дальше по реке. Целыми днями они находились в холодной воде, многие заболевали водянкой. Отец тоже тяжело заболел: после такой работы он почти не мог ходить, его отправили в госпиталь, немного подлечили и снова вернули на работу. 

С 1942–1944 годов, по его словам, политическим заключенным стало немного легче: их перевели на завод, где они делали оружие для фронта. Питание стало лучше, работа оставалась тяжелой, но уже не была такой изматывающей, как лесоповал.

Отец был осужден на восемь лет. Но когда срок подошел к концу, политических заключенных все равно не отпускали: шла война. Домой он вернулся только в 1946 году. Он говорил, что вернулся уже оправданным: им объяснили, что советская власть «ошиблась», они не виноваты и к ним больше нет претензий.

Перед отправкой домой, по словам отца, политическим заключенным выдавали деньги — много, «мешками». Это должно было выглядеть как компенсация или признание ошибки. Но многие были настолько обижены на власть, что брали только немного — на дорогу, одежду и еду, чтобы добраться домой. Остальное, как вспоминал отец, они бросали обратно тем, кто их охранял. Тогда им казалось, что гордость важнее. Уже позже он жалел об этом: дома, в аулах, после войны людей ждали голод и нужда. Отец говорил, что эти деньги надо было привезти родным, соседям, сельчанам.

Маме как жене «врага народа» тоже пришлось очень тяжело. Когда отца забрали, ее уволили. Сказали, что она не должна принимать роды у советских женщин, потому что она жена «врага народа». Потом ее определили работать со скотом, она закончила курсы ветеринарии и работала ветеринаром. Но ни один год ее работы не внесли в трудовую книжку. Люди боялись официально оформлять жену репрессированного. Поэтому у мамы не было трудового стажа и нормальной пенсии.

Мне было обидно. Мама всю жизнь работала: ветеринаром, акушером, ни одного года дома не сидела. Когда мы переехали в Усть-Каменогорск, я начала ходить, искать документы, доказывать. Мы собрали свидетельства о рождении пятерых детей, и маме назначили пенсию. Она была маленькая, конечно, но мама все равно немного с гордостью говорила, что получает пенсию. Для нее это было важно.

О репрессиях я узнала не сразу. В 1973 году отец вышел на пенсию. Он работал в Берельской восьмилетней школе, вел химию и биологию. В том же году мы переехали в сторону Усть-Каменогорска, в село Ахмирово. Я тогда училась в четвертом классе. О репрессиях отца я узнала, когда мне было примерно 13 или 14 лет. До этого дома свободно об этом не говорили. Может, я что-то и слышала, но была маленькая и не понимала. Потом мне рассказал сам отец. Мы с ним были в дружеских отношениях.

Когда отца забирали, моему старшему брату был всего год. Когда отец вернулся, брату было уже около 10 лет. Мама одна растила сына почти 10 лет. Однажды, когда ей было очень трудно, она сказала брату: «Какой ты несчастный. Когда ты родился, тебе годик был, а отца забрали». Он это запомнил и держал в сердце.

Когда отец вернулся, брат первым побежал ему навстречу. Потом, когда родственники и сельчане собрались за столом, он встал и громко сказал маме: «Мама, посмотри на меня, какой я счастливый. А ты мне когда-то сказала, что я несчастный мальчик. А я счастливый. У меня отец вернулся. У меня теперь есть отец». И обнял его. Сельчане, говорят, все заплакали.

После возвращения отца все равно не оставили в покое. До самой пенсии его постоянно переводили с места на место: Катон-Карагайский район, Берель, Большенарымское, Курчум, Белое. По всему Восточному Казахстану его, можно сказать, «куролесили». Думаю, как бывшего репрессированного не хотели держать долго на одном месте: боялись, что он может что-то поднять, повести за собой людей. 

Но везде о нем отзывались хорошо. Я проходила практику в Курчуме, в школе. Там работали люди, которые помнили моего отца, его ученики. Они с любовью и уважением отзывались о нем. Мне было приятно.

Отец до конца жизни говорил, что вернулся живым благодаря молитвам двух женщин — моей бабушки и моей мамы. Он говорил: благодаря их молитвам я вернулся. Не совсем здоровый, конечно, но вернулся.

Когда отца забирали, у его среднего брата была семья, несколько детей. И он ради их спасения, ради защиты своей семьи, должен был, как говорится в кавычках, отказаться от своего брата. Милиция пришла, и он дал расписку, что он действительно отказывается от своего брата. Когда отец вернулся в 1946 году, он это понял. И не стал держать обиду. Души у тех людей были широкие. Они простили своих родственников, обнимались, встречали, делились всеми, что есть, что было.  

В семье никто не обвинял отца. Мы понимали его, может быть, даже гордились. Он был патриотом своей родины. Он говорил, что молодежь того времени ставила интересы народа и страны выше своих личных интересов. 

Сейчас я хожу в архивы, ищу документы. Недавно мне сказали, что документы политически осужденных находятся в архивах КНБ. Пока доступа туда я не нашла, но ищу. Надеюсь, найду. Я хочу восстановить историю отца, чтобы дети и внуки знали историю нашей семьи, нашего народа.