Истории«Қаңтар — это боль, ее нельзя просто подмести под ковер, раны так не заживают»

Январь 2022 года навсегда останется в памяти казахстанцев. Мирные протесты в Жанаозене и Алматы, вызванные ростом цен на газ, в итоге закончились насильственным разгоном со стороны полиции, беспорядками, разгромом зданий и «стрельбой на поражение без предупреждения». Согласно официальным данным, погибли 238 человек, а еще более тысячи получили ранения. 

Спустя четыре года журналистка, активист, предпринимательница и врач поделились с нами воспоминаниями о Қаңтаре.

Текст Данияр Бейсембаев

 

Начало январских событий

В первые дни январских событий я была дома в Алматы. Это были выходные, мы отмечали Новый год. Когда 2 января, в выходной день, в Жанаозене начались протесты против скачка цен на сжиженный газ, меня вызвали на работу. Я работала из дома, нужно было писать новости, в то время начали проходить брифинги министерства энергетики. Появлялась информация из Жанаозена, ее нужно было оперативно обрабатывать и публиковать.

Позже, когда протесты и возмущения начали распространяться на другие города, сначала, по-моему, в Актобе, а затем и в Алматы, люди стали выходить на улицы. Это происходило уже 3 и 4 января. Все это время я продолжала работать и писать новости удаленно.

Когда протесты в Алматы стали массовыми, мы переместились в редакцию. Это было, по-моему, вечером 4 января. Представители движения «Оян, Казахстан», кажется, объявили о проведении акции и намеревались скоординироваться с другими протестующими. Мы поехали в несколько заявленных точек, но людей там было немного. В итоге все договорились встретиться в районе парка Первого Президента. Мы с коллегой отправились туда, чтобы сделать репортаж.

Было понятно, что протесты будут, но в тот момент, когда мы ехали к парку Первого Президента, совершенно невозможно было представить, что они окажутся такими масштабными и значимыми для страны.

 

 

Задержания и масштаб протестов

После начала акции, которую скорее можно было назвать маршем, толпа двинулась в сторону «Меги». Недалеко от торгового центра начались массовые задержания. Людей было уже много, не меньше сотни, были транспаранты. Задержания проходили активно и довольно жестко, и в тот момент мне показалось, что на этом все закончится.

Понимание того, что ситуация выходит за рамки обычных протестов, пришло позже. Во время первых задержаний возле «Меги» в ночь с 4 на 5 января силовики пытались скрутить меня в автозак, им почти удалось. Я активно защищала свое право на журналистскую деятельность, цитировала статьи закона о СМИ, и меня отпустили. Физически было больно, но позже уже не было смысла требовать ответа от полиции, так как произошли события, которые были гораздо важнее.

Я поехала в редакцию, мы начали выпускать репортажи и новости. Через некоторое время появилась информация, что люди собираются у «Алматы Арены». Туда отправились мои коллеги. Они позвонили в редакцию и сообщили, что там уже собирается огромная толпа, которая начала двигаться в сторону площади, и по пути к ней присоединяются все новые люди. По их словам, речь шла уже о более чем тысяче человек.

В этот момент стало ясно, что ситуация стремительно обостряется и приобретает масштабный характер. Я закончила работу над репортажами и договорилась с коллегами, что они предупредят меня, когда нужно будет выходить на площадь. Спустя несколько часов я направилась туда.

Когда я пришла на площадь, шествие уже двигалось от района театра имени Ауэзова и подходило ближе к центру. Я слышала сильный гул и шум, находясь перед акиматом, и понимала, что там собирается огромная толпа. Коллега подтвердил по телефону, что людей действительно очень много.

Подойдя ближе, я увидела большое количество силовиков, предположительно бойцов СОБР. Они стояли по обеим сторонам дороги, очевидно ожидая протестующих. Их было очень много, так же как и военной техники, размещенной с другой стороны улицы. В этот момент стало ясно, что происходящее выходит за рамки обычных протестов. Масштаб был невероятным, такого количества людей в одном месте я раньше никогда не видела.

Я работала журналисткой в жилетке, с редакционным заданием и удостоверением. Затем начались первые столкновения: взрывались шумовые гранаты, распыляли слезоточивый газ. Мы стали убегать с площади. Я продолжала фиксировать происходящее, но интернета и связи не было. Я побежала к подруге, которая жила рядом и у которой работал Wi-Fi, чтобы передать видео и текстовые сообщения в редакцию для публикации.

Позже я вернулась на площадь, но толпа уже рассредоточилась. С каждым событием масштаб становился все более очевидным: сначала большая толпа, затем жесткие задержания, военная техника, сильные столкновения, применение слезоточивого газа и шумовых гранат против граждан, а позже — поджоги машин протестующими. В этот момент я осознала, что происходящее — это событие, которое, скорее всего, войдет в учебники истории.

 

 

Риски и сложности

Акимат практически не отвечал редакциям, и получить информацию от полиции было невозможно. Интернет не работал в районе протестов. Уже 5 и 6 января попасть на площадь было крайне трудно. Позже, после событий с расстрелами, когда я ходила делать репортажи, журналистов на площадь не пускали. При этом я видела, что там работают телевизионщики государственных каналов. Видимо, решали, каким СМИ разрешать доступ к информации, а каким нет.

Если говорить о рисках, с которыми я столкнулась, то ситуация стала небезопасной, когда начались столкновения с силовиками. До этого, когда толпа приходила на площадь и протестующие еще не сталкивались с полицией, атмосфера была мирной. Людей было много, я невысокого роста, но мне помогали подняться на возвышенность, чтобы сделать фотографии толпы и военной техники. На площади были люди с инвалидностью, женщины, молодые и пожилые — атмосфера была спокойная, рисков я тогда не ощущала.

Все изменилось, когда силовики начали применять слезоточивый газ и светошумовые гранаты. Появился реальный риск получить ожоги или задохнуться в дыму, найти безопасное место было сложно. Люди помогали друг другу: очищали глаза снегом, умывались. Это были серьезные риски.

5 января я находилась на площади утром, делала репортаж и фотографировала силовиков и военных у акимата. 6 января, за несколько часов до расстрела, на площади были протестующие без полиции и правоохранительных органов. Протестующие вели себя в целом мирно, но меня окружили, чтобы дать комментарии и озвучить свои требования. Среди них был Жасарал Куанышалин, активный политический деятель, которого я знала и брала у него интервью. Онназывал себя начальником штаба, и я чувствовала относительную безопасность.

После расстрела я осознала, что ситуация на самом деле была гораздо опаснее, чем казалось во время записи репортажей.

 

 

Переосознание важности работы журналиста

Мои внутренние ощущения изменились после январских событий. Когда ты причастен к глобально важному событию для страны, понимаешь, насколько важна твоя работа. Тогда я работала в «Орде», и мы были одной из немногих редакций, которая могла публиковать новости и материалы, поскольку интернет в Алматы практически полностью был отключен. Большинство редакций не могли работать, и положение почти единственных, кто может рассказывать миру, что происходит, помогло мне переосознать значимость своей профессии.

Я почувствовала, что работа журналиста важнее, чем я думала раньше. Свобода слова, честность, объективность, распространение важной информации — раньше это были просто слова. Но когда видишь их ценность на практике, ощущаешь их по-настоящему. Журналистика и СМИ оказываются критически важным институтом для страны, и этот опыт позволил мне прочувствовать это лично.

 

 

Страх за себя и близких

Был момент, когда я реально испугалась за себя и близких. Интернет работал только в редакции, поэтому мы с коллегой Багдатом Асылбеком дежурили ночью. Редакция находилась очень близко к площади. Мы работали посменно: я два часа, он два часа, и так постоянно получали сводки, информацию от людей и полиции.

Я пыталась уснуть под шум перестрелок и взрывов — возможно, это были светошумовые гранаты. Мы находились всего в 15 минутах ходьбы от площади. Мне приснилось, что в редакцию врываются силовики с оружием, и это был единственный момент, когда мне стало по-настоящему страшно.

Позже, когда мы узнали о расстрелах протестующих и видели труп в машине, стало страшно уже задним числом. Я осознала, что была всего в нескольких часах от опасности и могла погибнуть. Но в моменте самую сильную тревогу я испытывала ночью в редакции, когда слышала перестрелки.

Говоря как человек, а не журналистка, я переживала за своих близких. У нас была большая квартира, и 5 января утром мы забрали к себе домой всех друзей, чтобы быть вместе. У некоторых подруг и друзей не было никого рядом, и мы переживали, как будем без связи. Мы пошли пешком, собрали всех с вещами, чтобы пережить эти дни вместе и не беспокоиться о тех, кто живет один.

 

 

Возмущение эскалацией и бездействием властей

Больше всего меня злило, что столкновения начали не протестующие. Протест был мирным, пока силовики не применили слезоточивый газ и гранаты. После этого все приобрело другой характер: люди умирали, жглись машины, пострадали дети. Если бы первоначальная эскалация не произошла, протесты могли бы оставаться масштабными, но без гибели людей — сотен человек.

Меня возмущало, что власти оправдывали применение силы, заявляя о необходимости останавливать протестующих, а сами подняли конфликт на уровень применения оружия. Также раздражало отсутствие информации от властей. Понимаю, что пресс-службы — это тоже люди, возможно, они боялись, но недостаток информации о происходящем был очевиден.

 

 

Помощь пострадавшим и документирование правды

На мой взгляд, важно говорить о январских событиях. Один из самых важных аспектов — это люди, которые пострадали. Те, кто получил инвалидность, потерял возможность работать, был арестован, а их семьи остались одни. Эти люди нуждаются в нашей поддержке. Например, я стараюсь помогать финансово детям, чьи родители пострадали в январе.

Также важно помнить о действиях властей: кто отдавал приказы, как подавалась информация, через какую оптику ее транслировали. Нужно слушать источники очевидцев, потому что у властей больше возможностей формировать историю под свою версию. Поэтому важно поддерживать проекты НПО, которые собирают и документируют информацию от людей, чтобы через годы оставалась возможность обратиться к объективным и честным данным.

 

 

Первые дни

Я, как и многие мои знакомые, участвовал в январских протестах с первых дней. Меня арестовали в ночь с 4 на 5 января, и я находился в полицейском участке до трех часов ночи. О том, что в городе начались столкновения с полицией, я узнал уже в участке. Полицейские были напуганы, их тон изменился, и они стали максимально дружелюбными.

В первые дни казалось, что народный гнев победил: на улицах не было полиции, репрессивной системы, мы проснулись в новой стране и собирались жить по-другому. Потом пришли отчаяние, страх, пустой город, военные на улицах, расстрелы. В те дни стоял туман, и это выглядело особенно зловеще. Я возвращался почти в комендантский час и думал о том, что меня могут расстрелять, и за это никому ничего не будет.

Январь был как в тумане, я почти не помню, как прошел этот месяц. Бесконечное ожидание новостей, интернет практически не работал. Неведение — самое худшее, что может быть. Отключение интернета тогда было незаконным. Некоторые люди даже не знали о комендантском часе, не понимали, что происходит в некоторых районах, и никто не ожидал, что, выйдя в магазин, просто не вернется домой.

 

 

Солидарность и гражданская активность

Я лично не участвовал в народных патрулях, но знаю активистов, которые создавали дружины против мародеров, а также активисток, помогавших раненым. Я читал историю таксиста, который бесплатно отвозил раненых в больницу. Такие люди вдохновляют меня верить в солидарность, взаимопомощь и гражданское общество в Казахстане.

Знаю много активистов, которые участвовали в протестах, а также простых людей. Алматы вышел в солидарность с Жанаозеном. Мы кричали «Алматы, Жанаозен», потому что помнили события 2011 года, когда расстреляли нефтяников. Мне не хотелось повторения этих событий, а в итоге расстреляли алматинцев.

 

 

Надежда на перемены

Сначала было чувство эйфории, ликование, надежда, вера в перемены. Я думал: «Мы смогли изменить эту страну». Так же, как украинцы стояли на Майдане, мы, казахстанцы, реализовали свое право жить в стране, где уважаются наши права. Казалось, это апогей режима, который годами репрессировал неугодных, запрещал реализовывать конституционные права на мирные митинги, закрывал СМИ, принимал антинародные законы. 

Далее я был в шоке после выступления президента Токаева, когда в страну ввели иностранные войска под предлогом 20 000 террористов. А затем наступил страх, особенно когда начали стрелять по всем подряд, даже по детям.

 

 

Легитимность протеста и вопросы к власти

Для меня протест был легитимным, это был народный протест. Мы до сих пор не знаем, кто и почему дискредитировал мирно настроенных протестующих. Мы ясно видим, что полиция превысила свои полномочия, и что исполнительная власть в Алматы не вышла к протестующим, а полиция начала разгонять людей на площади.

У многих активистов после январских событий опустились руки: кто-то перестал верить в перемены, кто-то устал, а кто-то, наоборот, вдохновился солидарностью, ее было очень много в те дни. К государству остается много вопросов, потому что мы до сих пор не получили итогов открытого расследования январских событий. Многие полицейские и военные, которые превысили свои полномочия, не привлечены к ответственности или получили самые мягкие меры. Мы видим, как родственники погибших ищут справедливость, а их пытаются успокоить квартирами и пособиями.

 

 

Прозрачное расследование и память о Қаңтаре

Открытое расследование январских событий необходимо. Мы, как общество, имеем право знать, что произошло. Виновники преступных приказов должны быть наказаны, мирно протестующие, которых расстреляли, должны быть реабилитированы, а их родственники получить компенсацию. Қаңтар — это боль, ее нельзя просто подмести под ковер, раны так не заживают.

 

 

Елизавета,
предпринимательница

Начало событий

4 января начиналось как самый обычный день. После праздников рестораны работали в спокойном, почти расслабленном режиме. Ближе к вечеру начала поступать тревожная информация — на площади появилось много полиции. Никто толком не мог объяснить, что происходит, но было понятно: что-то начинается. Люди кричали, собирались, но агрессии тогда еще не было. К ночи стало тише, казалось, что все разошлись.

Утром 5 января мы снова открылись, но гостей почти не было — люди боялись выходить. После обеда на площади вновь начал собираться народ. А затем все загорелось. С этого момента ситуация вышла из-под контроля.

 

 

Разгром бизнеса

В первые дни январских событий под удар попали и заведения общепита — в основном те, что находились рядом с крупными административными зданиями, которые стали основной целью [разгрома]. Наши кафе Leo’s Cafe&Terrace и ресторан «Одесса», расположенные на проспекте Назарбаева, недалеко от площади Республики, оказались среди самых пострадавших. Оба заведения были полностью разграблены, разгромлены и частично сожжены.

Продажа предприятий

К сожалению, нам пришлось продать бизнес. Одной из основных причин стало то, что после январских событий мы так и не смогли восстановиться: оба ресторана были проданы и закрыты. В целом наш бизнес пострадал, пожалуй, сильнее многих других, учитывая, что мы находились в эпицентре событий.

 

 

Работа в страхе и отсутствие привычных инструментов

В период январских событий я работала врачом общей практики в городской поликлинике №28 города Алматы. Как и после всех праздничных дней, первые дни января и так были наполнены пациентами, однако из-за стрессовой ситуации в стране количество людей, приходящих без записи, увеличилось. После приемов часто приходилось оставаться на дополнительное время. Тяжело было работать без медицинской информационной системы «Дамумед», так как эта программа напрямую зависит от работы интернета, а его не было по всей стране.

В последующие дни, после введения чрезвычайного положения, количество пациентов значительно уменьшилось, поскольку многие плановые пациенты боялись выходить за пределы своих домов. Мы продолжали работать в штатном режиме, потому что пациенты, нуждающиеся в амбулаторной помощи, все еще обращались за медицинской помощью. При этом каждый из нас испытывал страх за свою жизнь и жизнь пациентов, особенно после новостей о том, что вооруженные люди посещают государственные учреждения, в том числе поликлиники.

 

 

Помощь пациентам в условиях стресса

Конечно, нагрузка на амбулаторное звено была не такой высокой, как на скорую помощь и стационары, но со своей стороны мы старались помочь каждому пациенту в рамках своих возможностей, чтобы сократить число обращений в больницы. Чаще всего к нам обращались люди с обострениями хронических заболеваний, в том числе с повышением артериального давления на фоне сильного стресса.

Сложности из-за отсутствия интернета

Так как в поликлинике есть укладки экстренной помощи с лекарствами и своя аптека, в период январских событий острой необходимости в медикаментах мы не ощутили. Однако из-за отсутствия интернета и доступа к медицинским информационным системам, мы не могли записать пациентов на исследования, направить на анализы, просмотреть их медицинские данные за прошедшие дни. Это значительно сказалось на оказании медицинской помощи в амбулаторных условиях. 

Решения под давлением неопределенности

Нам постоянно приходилось принимать решения в условиях неопределенности или повышенного риска. Нужно было быстро оценивать состояние пациента, определять степень риска и принимать решение о том, можно ли продолжать амбулаторное наблюдение или требуется направление в стационар. При этом общая неопределенность в системе сохранялась, и ответственность за первичное решение ложилась именно на врача общей практики.

 

 

Роль и уязвимость медиков на передовой

С университетской скамьи в нашей сфере существует стереотип, что врач стационара это король, а врач амбулатории просто врач. Однако этот непростой опыт для всей страны показал значимую роль первичной медико-санитарной помощи, потому что мы были не только клиницистами, но и координаторами, помогавшими пациентам сохранять спокойствие и не поддаваться панике, которая могла привести к обострению хронических заболеваний и ухудшению состояния.

Исторически медики всегда находились на передовой в любых кризисах, во время войн, эпидемий и стихийных бедствий. Мы привыкли работать в условиях экстренности, высокой нагрузки и неопределенности. Поэтому сама ситуация как таковая не повлияла на нашу стрессоустойчивость или профессиональную способность продолжать работу. Амбулаторное звено, скорая помощь и стационары — каждый продолжал выполнять свой долг.

Однако в этот период особенно остро ощущалось отсутствие защиты медицинских работников. Мы продолжали работать в условиях реальной угрозы для жизни, не имея ощущения безопасности. Этот опыт оставил важный вопрос без ответа, вопрос о том, кто и как должен защищать тех, кто остается на своем месте в самые сложные моменты. Хочется верить, что в будущем это отношение изменится.